Что внутри у журналиста | "Дважды Два Апатиты", городская новостная газета

Что внутри у журналиста

“Читать нужно только старые газеты. Лет через десять все плохие новости кажутся просто смешными”, — писал французский драматург Жан Ануй. Когда мы листаем старые подшивки, почти с этим соглашаемся. Да мы были бы этому рады! Но иногда кажется, что в Апатитах есть традиции, которые не переломить.

Чтобы проиллюстрировать плохие новости, нам приходится делать постановочные фото. Ни один репортер при этом не пострадал. Фото Игоря Дылёва.

Чтобы проиллюстрировать плохие новости, нам приходится делать постановочные фото. Ни один репортер при этом не пострадал.
Фото Игоря Дылёва.

Например, бессмысленная жестокость в отношении своих близких: поссорились, схватились за ножи. Или — быстро мчался, не заметил, сбил. А то и, не дай Бог, выпил, выпал, утонул…

И каждый раз в ситуации с серьезным ЧП мы испытываем раздвоение личности. Наша профессиональная обязанность — выяснить подробности, уточнить детали и рассказать о происшествии максимально достоверно, но с учетом, например, соблюдения “тайны следствия”.

Зачем вообще писать? Потому что мы обязаны информировать обо всем, что происходит в городе, а кроме того, люди, что упрекают нас за страшные заголовки, их прежде всего и читают.

Вот в эту сторону — достоверных данных от официальных лиц — мы и идем. А одновременно идем в другую — разговариваем с вовлеченными в жизненную коллизию горожанами. И чаще всего у двух источников данные расходятся, и каждый первым делом требует: “Только об этом не пишите!” Не пишите, что я был выпимши, что с этой девушкой жил, что знаю вон того соседа и что работаю на фабрике. И тут мы и начинаем сходить с ума, в первую очередь от того, что нам жалко. Причем жалко всех: тех, кто погиб и кто попал под суд, тех, чей близкий человек пропал, тех, кто был сбит машиной, и иногда даже тех, кто машиной сбил. Потому что за каждым событием стоят уникальные обстоятельства и особенные личности.

А хуже всего — звонки родным погибших. Долго собираешься с силами, нервно смотришь на часы: пора или подождать? Судорожно начинаешь разговор, а тебе в ответ: “Идите куда подальше…” Идем, пишем то, что знаем из сводок и протоколов, а после выхода газеты: “Вы всю неправду написали, лучше бы нам позвонили! Суд, Сибирь!..” А мы ж звонили, но…

Наша сердобольность, бывает, приводит к самым дурацким последствиям. Для нас же. Случилась зимой авария на отворотке к Апатитам. Репортер поехал на место, представился, кто и откуда, помог даме-водителю выбраться из авто, собрать вещи — товар на продажу. Вызвали помощь, авто в кювете, а дама? Не апатитская даже! Она едет с репортером к нам в редакцию, получает горячий чай, валерьянку и все необходимые контакты. Нежно прощаемся, репортер везет даму к ее кювету, пересаживает со всем скарбом к ее друзьям, возвращается и пишет интервью с мельчайшими подробностями. За что чуть позже и получает от дамы истерику и скандал: “Зачем вы про меня написали? Я против!”

От чего сильнее всего “выгорает” журналист? Не от запретов или бойкотов, а от того самого морально-этического выбора. Ты должен быть объективным и создавать общественное мнение, а тебе всегда жалко людей. Ты не должен принимать ничью сторону, но так хочется иногда написать заголовок “Подлец!” Ты позволил себе кого-то защищать, но от этого же “подопечного” получил злобу и ненависть.

Но расскажу самую безумную историю о морали и этике, что случилась много лет назад и чуть не разрушила наш дружный коллектив. До сих пор между собой мы называем это “синдром Бедной Лизы”.

Однажды в редакцию позвонила девушка и сообщила: была в компании, вначале было весело, а потом ее избили и надругались. Теперь лежит в больнице и хочет рассказать все без утайки, прямо с именем и даже с фотографией, чтобы отомстить негодяям.

Наш шеф тут же помчался к девушке. Был потрясен ее несчастьем и в то же время смелостью. Написали все, что она рассказала. Мы буквально плакали от жалости и передавали девушке фрукты, конфеты и приветы. А через неделю в редакцию пришел мужчина и говорит: “Я — обидчик “Бедной Лизы” и хочу рассказать свою версию. Фамилию не скрываю, лицо не прячу”.

Мы напряглись. Хотели разбежаться и попрятаться — страшный же человек! Но он спокойно прошел в кабинет к Игорю Николаевичу, а тот… Не бил его и не ругал, а только все записывал и вопросы задавал.

— Неужели ты будешь писать про этого? — изумились мы.

— Конечно! — ответил шеф. — Каждый имеет право изложить в печати свое мнение.

Ох, что тут началось! Журналисты в нас умерли в тот момент, зато проснулись женщины с большой буквы “Ж”. Мы кричали, что не допустим, что это сексизм и мужская солидарность, что насильникам слова раньше никто не давал, и мы не дадим! А потом дружно попытались поджать губы и хлопнуть дверью, хотя, знаете, хлопать дверью всегда убедительнее поодиночке.

Чем кончилось дело? Обе статьи были опубликованы. Мы помирились и попытались понять друг друга. А теперь даже не помним, кто, как был наказан и чем дело кончилось. Но до сих пор, как только сочувствие к пострадавшему или его семье начинает мешать объективности, мы переглядываемся и тихо произносим: “Бедная Лиза…”

 

Наталья Чернова.

 

 

Она была немного не от мира…

Она была немного не от мира сего. Тихая и безобидная. Во всяком случае, в моем восприятии. Что-то детское в ней оставалось. Симпатичное лицо, носик уточкой, немного замедленные реакции и речь. Однажды, когда заговорили о газете, она сказала, что мы ее обидели. Несколько лет назад у нее умер ребенок, совсем младенец.  У нас в заметке проскользнула ирония: дескать, молодая совсем мамаша, не знает толком, как обращаться с детьми, недосмотрела… Тогда мы почему-то позволяли себе иронизировать в подобных случаях.

— Он у меня ночью захлебнулся, я ничего не слышала… Мне так тяжело было. А тут еще газету кто-то показал…

Это был не упрек. Печальная констатация. Или даже соболезнование нам по поводу нашей недоброты.

Иногда я встречал ее — на улице, в “Алисе”. Всегда доброжелательная, спокойная. Хотя жизнь у нее складывалась не очень удачно. Родила в 17 лет и тут же потеряла ребенка. В последнее время сидела без работы, потом торговала в киоске, пирожками на рынке. С любовью не ладилось. Три года с парнем прожила, а потом решила расстаться… Она, как мне казалось, так ждала своего счастья! Впрочем, все мы его ждем, но если бы от меня зависело, я бы ее без очереди пропустил.

А теперь ее нет. Две недели назад она оказалась в компании с тем парнем. Как-то они поссорились там, и он ударил ее два раза ножом в грудь. Больше недели она была в коме. И умерла.

Я не хочу выяснять деталей. Я не хочу знать, что он думал, каким был нож, какими — раны, диагноз. Мне тяжело. Хотя нельзя сказать, что ушел близкий мне человек. Я не пишу репортаж об убийстве. Точней, это наверняка будет классифицировано не как убийство, а как “нанесение тяжких телесных повреждений”. Я просто делюсь с вами. Наверное, тяжестью.

И еще хочу понять, почему мы такие. Это убийство не есть признак времени. Впервые с подобным я столкнулся лет двенадцать назад. В больницу попала девушка с кухонным ножом в спине. Ударил ее парень, который за ней долго и настойчиво ухаживал. Он плакал в камере и говорил, что она сама его довела, и манила, и отталкивала одновременно. Он вытирал слезы и сопли и просил передать ей, что кается. А она в реанимационном отделении, с трубками в носу, первым делом спросила, как он там, и было видно, что она беспокоится о нем. Черт знает что…

Ненормальные мы. Что за манера требовать, чтобы все вокруг думали и чувствовали так же, как ты сам? А если не поддается — обозвать (хотя бы про себя), толкнуть, ударить указкой по рукам, устроить пьяную драку, да еще с ножом или топором…

Хочется быстренько сказать, что это от прежнего режима. Несколько поколений появилось и ушло, когда мыслить и тем более действовать можно было лишь так, как велела родная партия. Но, увы, и при царях наших батюшках тоже свободы немного давали — и в каторгу ссылали, а еще раньше на кол могли посадить. Так что же это — национальное наше достоинство? Эгоцентризм. Агрессивный, жестокий, бездумный. И что, этому конца-краю не видать?

Внезапно возникшие неприязненные отношения… Так говорят юристы. Все было хорошо, а потом вдруг возникло это отношение, хвать нож — и в сердце.

Не дождалась она счастья.

Игорь Дылёв,

11 октября 1999 года.

 

Это интересно(9)(0)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *